Иногда я не люблю людей. Не до такой степени, чтобы прям вырвать трепещущее сердце из горячей живой груди  и приготовить его в микроволновке под  майянезиком (уж не знаю, что является большим кощунством),   но достаточно, чтобы поизливать яд на полированную поверхность их действительности. Как опытный психопат, я уже научилась смирять порывы, поворачивать реки ненависти вспять и отделываться бесхитростным смешком, высокомерно поднятой бровью, подставлять блюдечко с голубой каемочкой  под текущую с обнаженных клыков кислоту.
Я прихожу в одно из  нежно любимых мною сообществ. И читаю. Я отслеживаю связи, я улыбаюсь лицемерным комментариям, я хохочу над попытками выпятить чувство собственной важности, рисануться талантом. Я осознаю, что у самой рыльце в пушку, и от этого мне становится еще лучше. 
Я знаю их наперечет, по пальцам - сообщество маленькое, местячковое и уютненькое, как террариум. Террариум, где живут голодные змеи. От безысходности им приходится есть друг друга, но делать это медленно, с толком, проком и расстановкой. Их способность к регенерации потрясает. Их забота друг о друге - заставляет в тайне уважать. Их стокгольмский синдром включает зависть у не принятых в сообщество. 
Они потрясающе распределили роли - вот этот интеллектуал с Эко подмышкой, эта - блондинка, но умна, чертовка, у того - острый язык, но доброе сердце (попробуй войди в ближний круг). Тут есть шут и королева, тут есть лисичка-сестричка и братец-кролик, тут есть страх и ненависть, любовь и морковь, кофе и сигареты, тут нет лишь одного - настоящести.
Но кто говорит об изначальном в  сверкающий  подделочным стразом веке  постмодернизма. Вторичность стала нашим стилем жизни. Мы соревнуемся в повторах. У кого палимпсест позатасканней. Кто смог переварить быстрее, выше, сильнее. 

Иногда я не очень люблю людей. И себя. И тогда я прихожу к террариуму, посмотреть на змей. И в руке у меня белая мышка - как белый флаг. 

Первого мая или что-то около того, в районе 6 утра пила шампанское из горла на берегу черного моря,  на крыше машины. Потом спустилась к воде и потрогала ее ногой - она была чистой, как утренний сон и упругой, как медуза. 
В середине месяца я читала "Американского психопата", пила шампанское, орала под Захара Мая, носила шорты, готовила холодный имбирный чай. 
Отметив для себя вышеописанные радости жизни, сделала выкл всему остальному, что кому-то могло показаться ВАЖНЫМ.
Хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается, но можно принять тот факт, что нет ни фиксации, ни пациента, ни анестезии. От попыток прятаться в словах я перешла в попытку спрятаться без слов, став одновременно любым из них.
Вот, пожалуйста, одуванчик - и во рту полно пуха, или это тополь, или теплый снег, какая разница, вот пожалуйста, леденец люблю долгоиграющая конфетка, это - тоже я, таю таю таю на губах, я - свет и тьма, казни египетские и их же мумии, растеклася по древу, я - усы Сальвадора Дали, вдохновляющий сыр бри, а-томная, я-дреная, список этот бесконечно, но никто не - что сделает? 
Так трудно не фиксировать себя, так трудно ходить голым сгустком света по городам и весям, выплетаясь из сети.
Я не знаю, что является наибольшим актом отчаяния - быть собой или быть целым миром, и то и другое обречено на провал, поскольку уже является действием. 

Ну что вам рассказать о жизни и весне. По ночам,  засыпая, придумываю хокку 5-7-5, все как положено. 
Пошла на бокс.
Из этих двух предложений можно сделать какой-то вывод.
ЗЫ: по дороге на работу в магнитофоне у Катьки пели прекрасные девушки. В песне они ставили диагноз "эротически болен". Это весна.

когда-нибудь я стану просветленной и писать о любви не буду. потому что в каждой секунде узрею б-га, он есть сами знаете что. а пока я земная, мятущаяся и ждущая, и уставшая ждать, с заскорузлой нежностью и запекшейся на губах фразой из трех знакомых слов. строчки помогают убежать, строчки - бесконечной восьмеркой загнутые рельсы. сегодня мы едем в город зеро, там бродячий цирк под выцветшим шатром, ржавая карусель, клоуны и любовь. это она выкидывает фокусы. жонглирует сердцами. складывает пазлы из боли и счастья.
в последнее время у меня две фишки. 1. я представляю себя гвоздем, по ошибке оставленным в стенах твоей квартиры. оказалось очень удобно - нет-нет, да и повесишь на него фотографию в старой рамке, шарф, сумку, не заметишь. мне же за это - возможность наблюдать за коротким клочком твоей жизни, считать сколько раз ты зашел в кухню и понимать, что ты подходишь к окну посмотреть на крыши соседних домов в среднем девять с половиной раз в неделю.
2. я представляю себя голой, прижавшейся к тебе кожа к коже, горячо-холодно-горячо, тихо-громко-тихо, так стучит сердце. ты спишь. я смотрю. и взгляд мой легкий и немного соленый - как морская пена. Мир замирает, умилившись, мгновенье вечности  держит нас в ладонях, и я забываю как совсем недавно моим взглядом можно было резать стекло.

Я люблю этот стишок. Потому что когда писала, думала что любовь - это прекрасное, страх и боль. И сейчас мне кажется это гораздо лучше, чем любовь-самое вечное одиночество. если вы понимаете о чем я.

Было у Валентины три ненужных мужчины, они были причиной её морщинок, иногда радостью беспричинной, иногда костлявой клюкой кручины, иногда бережно, иногда бесчинно, но у неё только они и были, взгляды ловили, веревки вили, может даже её любили.

Первый, в общем-то, не был героем – такой накормит, напоит, одеялом укроет, будет на ночь крепко-накрепко обнимать, у него никогда не скрипит кровать, Валентина однажды решила, что взвоет, если он опять скажет – «пора готовиться спать»

Второй казался ей неприступной горой, такого не возьмешь ни слезой сырой, ни улыбкой злой, ни касаньем немой руки, ему все было в один большой непокой, он сам брал Валентину любой рукой и играл на ней рок-н-рол такой, что с гитары летели колки.

Третий, да был у неё и третий, не то, чтоб один такой на белом свете, он Валентину как-то приметил и решил вдруг, что им по пути, не спросив, куда ж ей таки идти, и ночи ей в волосы стал плести, иногда на руках нести, а потом превратился в ветер.

И тогда она собралась с печалью и решила, что так оно не случайно, что, наверное, изначально позабыла то, что боялась знать, и ушла , за её плечами танцевали тайфуны, неслись цунами, она думала – что же такое бывает с нами, что под разными именами остается она одна...

Более ста самых известных писателей Великобритании и Америки приняли участие в опросе под условным названием «Писатели выбирают свои любимые книги».
И о-ля-ля, что же они, строчки наших страниц, назвали самым главным произведением ХХ века?
Я бы назвала его любимым.
Десять величайших литературных произведений ХХ века, ХIХ века и рейтинг величайших всех времен и народов здесь под катом

( Read more... )
 Интеллектуалы, что и говорить! Взято здесь, если что, там неполный список любителей коленок и кудрей.

Котики решили править не только инетом, но и миром. Жаль, если фейк, искренне жаль. Потому что такая реальность достойна пелевинского метаромана)

Китайцы обнаружили на своих денежных купюрах интересные изображения, которые видно только при некотором увеличении или очень внимательном рассмотрении.

На необычном рисунке на денежной купюре достоинством 100 юаней, увеличенная фотография которого в настоящее время широко распространяется в китайской блогосфере, рядом с портретом Мао Цзэдуна изображены два кота, которые стоят на коленях перед третьим котом, находящимся между ними. Животные прорисованы очень чётко и детально.

При этом в официальном разъяснении дизайна денежных купюр и степеней защиты ничего об этих котах не говорится.
Дальше читать здесь



ПЫСЫ: и на ковре с Мао Цзэдуном ночью их морды светятся!

Только что вместо "скорбное бесчувствие" прочитала "скумбрия бесчувствия". Это все, что я хотела сказать.